Тарас Бульба

С 2 апреля 2009

Экранизация повести Н.В.Гоголя.

Рецензия

«Тараса Бульбу» выпустили как раз к двухсотлетию со дня рождения Николая Васильевича Гоголя, о чем так часто повторяли месяца за два до премьеры, что, наверное, даже последние двоечники запомнили, что великий русский писатель родился весной 1809-го. Не любящие читать школьники могут радоваться – Бортко довольно аккуратно следует повести, позволяя себе довольно незначительные расхождения в финале. И, тем не менее, получился у режиссера совсем не Гоголь. При почти точном сюжетном совпадении полное несходство способов донесения идеи, и дело тут вовсе не в различиях между кино и литературой.

Когда же, ну когда же создатели наших современных историко-патриотических фильмов поймут, что нет, пожалуй, наименее нуждающейся в обилии пафосных слов темы, чем любовь и верность к Родине. В «Тарасе Бульбе» говорят так много и однообразно, что очень быстро начинает складываться впечатление, будто зрителя считают глуховатым дурачком, который никак не может понять с первого раза. Фильм начинается с речи, заканчивается речью, перемежается речами, а также неожиданно вступающими авторскими монологами в исполнении Сергея Безрукова. Первое вдохновенное выступление Бульбы о русском товариществе воспринимается прекрасно и вызывает вполне положительные эмоции, но в какой-то момент обычные диалоги вообще сводятся к одной-двум репликам, чтобы вновь смениться очередной пафосной речью. Все словеса сводятся к одному: отстоим, не отдадим, и вы нас еще попомните. Возможно потому, что слова «честь», «вера», «отчизна» произносятся так часто, увидеть и прочувствовать эти понятия в фильме совершенно невозможно. Их надоедливость приобретает сходство с напоминаниями в общественном транспорте – сколько не повтори, а обязательно кто-нибудь что-нибудь да забудет. Вот Гоголю не нужно было заставлять своих героев по сто раз изрекать прописные истины, чтобы и честь, и вера, и долг обретали смысл и доводили до слез.

В результате, лучшие сцены в фильме это картины из жизни Запорожской сечи. «Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой», и вот это удивительное, необычное и для того, и для нашего времени явление получилось у Бортко на удивление органичным. Казаки, больше похожие на разбойников с большой дороги (каковыми в то время они частенько и являлись), пьют, поют и гуляют, а потом опять пьют, в перерывах верша суд, развлекаясь написанием глумливых писем турецкому султану и грабя местные кабаки. Но дальше начинается полное безобразие, вызванное, с одной стороны, вышеупомянутым речевым перебором и пафосом, с другой – попыткой отобрать из классика то что будет на этот пафос работать, и вычеркнуть то, что окажется в явном противоречии. Так, ограничившись тем, что «польский юго-запад сделался добычею страха», Бортко оставил за кадром сожженные дотла величественные аббатства и кучи повешенных жидов пополам с католическим духовенством, зато уделил самое пристальное внимание сцене казни Остапа, которой сам Гоголь не захотел «смущать читателей».

Обидно. Обидно, потому что, не побоюсь этого слова, великолепная игра Богдана Ступки слишком хороша для этого сценария. Обидно, потому, что пропадают впустую вполне достойные работы всех остальных актеров. И прекрасная детализация быта, костюмов, и качественная проработка массовки – все будет забыто зрителями также, как еще штук пять таких же многословных и дорогостоящих, но совершенно бездушных лент последних лет.

Любовь Атаманова