Гран Торино

С 9 апреля 2009

После смерти жены ветеран Корейской войны Уолт Ковальски (Клинт Иствуд) живет один одинешенек, навещаемый только молодым священником, которого жена Уолта просила присмотреть за мужем и убедить его исповедаться. Взрослые сыновья живут своей жизнью, сетуя на то, что с отцом стало невыносимо общаться, а внуки хамят даже не похоронах бабушки. В довершение ко всем бедам в соседний дом вселилась корейская семья, чей младший отпрыск попытался угнать любимую машину Уолта – «Гран Торино» 1972 года…

Последний Стрелок

«И это американец!» - возмущенно шипит Уолт, видя сына за рулем новенького лэндкрузера. Он всю жизнь проработал на Форда, а теперь его сын торгует японскими машинами.

Клинт Иствуд заявил, что роль Уолта станет для него последней – снимать кино он будет и дальше, но актерскую карьеру заканчивает. В подобных случаях часто рассуждают о том, насколько актер играет персонажа, а насколько использует роль для выражения своих собственных убеждений. Дело это неблагодарное и, пожалуй, не очень честное по отношению к качественной работе. А работа, действительно, замечательная. Возможно, не самая сложная в многолетней карьере Иствуда, кое-кто даже назвал бы историю одинокого старика – «осколка прошлого» спекулятивной, но, не побоюсь этого слова, гениальная в своей простоте.

Уолт уделяет самое пристальное внимание состоянию своего газона и не упускает случая покритиковать соседский. Презрительно шипит «понаехали» (о, как он это делает!) и переплевывается с соседской бабкой. Обзывает доброжелательного молодого священника, который никак не хочет признать, что в исповеди Уолт совершенно не нуждается. Подозрительно смотрит на всех и вся. В первые минуты Уолт с его неприкрытой хорошими манерами мизантропией вообще вызывает антипатию, но очень скоро внешняя колючесть перестает казаться оружием нападения и становится способом защиты. Защиты от голого пуза внучки, не нашедшей майки подлиннее для похорон бабушки. От чересчур надоедливого и молодого священника, который решил, будто знает что-то о жизни и смерти. От толпы юных отморозков, уверенных, что пистолет в руках это возможность править миром. Как известно, против лома нет приема если нет… и вот этот лом у Уолта его принципы, его цельность, его верность самому себе. Потому что для ветерана, на доме которого висит американский флаг, в районе, где он остался последним «белым старикашкой», иного пути нет. Ведь в конце концов, оказывается, что корейские соседи с их чудными обычаями гораздо ближе к той Америке, которую помнит Уолт. Той, в которой он «пережил войну, женился и родил детей».

Параллельно Иствуд рассуждает на тему раскаянья и искупления, не вдаваясь в богословские дебри, воспринимая Бога скорее как мудрого человека, нежели как высшую сущность. Такой Бог простит измену жене или отдаление от сыновей, но бывают проступки, каяться в которых невозможно по причине невозможности искупления. И сколько бы внимания не уделил Уолт соседскому мальчишке, сколько бы раз не помог ему, не защитил, это не вернет к жизни тех, за смерть которых Уолт получил награду.

Все это слишком просто, слишком предсказуемо, слишком лишено подтекста, вот только не ругать, не хвалить за это невозможно, это данность. Потому что когда такие вещи выдает без малого семидесятидевятилетний Иствуд, выдает предельно откровенно, сознательно не пытаясь усложнить задачу или напустить туману, остается только восхищаться. Больше так никто не умеет.

08.04.2009 Любовь Атаманова